Комедия об империи
За парадно мерцающим занавесом Александринского – ещё один, нарядный, с нарисованным Александрийским столпом. За ним – третий занавес, картонный, декоративный, уже распахнутый – и вид открывается препёстрый. Вид на нарочитый «театр-музей» – чтоб чертям-хранителям традиций тошно стало. Всё так титанически архаично, что походит на эксперимент – он и происходит, умопомрачительный и уморительный.
Это что же такое? На сцене – карикатурно гипертрофированный театральный реализм; не реализм-реализм – навряд ли именно так выглядела комната в доме главы глухого российского городка XIX века. И люди, собравшиеся у городничего, больше походят на марионеток; и кот, сладострастно наглаживаемый лекарем Христианом Ивановичем, натурально меховое чучелко, неживой – будто пациент богоугодного заведения Артемия Филипповича Земляники.
Тут реализм старомодного – настолько, что и Малому не снилось – театра, где пиесу давно минувших дней ставят «как написано», без – чур-чур, спаси и сохрани – проекции на день сегодняшний.
Ни намёка на осовременивание, на сцене – сплошной Боклевский да Кардовский: хрестоматийные иллюстраторы Гоголя смотрят с небес, понеживаясь. Художник Алексей Трегубов, работавший с Фокиным в Александринке на спектаклях «Один восемь восемь один» и «Мейерхольд. Чужой театр», от души поиграл в комедию из старинной жизни; картинки – как в школьном учебнике;
вот он какой, гоголевский маскарад, таким его себе с седьмого, кажется, класса и представлял.
И это, конечно, подозрительно: второе имя Валерия Фокина – эксперимент; ну и название обещает не простого «Ревизора», а с продолжением; что-то да будет кроме классики, возведённой в квадрат.
Будет, будет весьма скоро, впрочем, и игра в классику-классику складывается: новый, внешне состаренный «Ревизор» смешит – действительно, как написано. Причина не только в муляжном коте (для меня срифмовавшемся с «шутихами» «Ревизора» Маттиаса Лангхоффа), выдающейся роже, состроенной основательным и значительным Антоном Антоновичем (Сергей Паршин), или синхронном плавании-клоунаде-балете Бобчинского и Добчинского (Иван Ефремов и Владимир Минахин работают как солисты современного танца).
Спектакль возвращает комическую первозданность тексту – я вспомнил, как в далёкие 1980-е покатывался наш обычно не восприимчивый к литературе класс, читая пьесу по ролям;
вот тут все роли – загляденье, вкусно сделанные, как сказали бы старожилы; с любовью к слову (отдельный повод для изумления – как чётко всё звучит и слышится – и это без проникших сегодня даже на самые маленькие сцены петличных микрофонов; эх, старая школа!). И с чёткими (как акустика в зале) деталями: как городничий закатывает рукавчик охочего до чужих писем почтмейстера Ивана Кузьмича – это ж смех и загляденье.
Консервативное благолепие постановки обманчиво; то тут, то там даёт трещину, излучает странное и причудливо вспенивается.
И благолепие изначально с червоточиной – «Ревизор»-то редкое сочинение, где ни одного примера для подражания, комната смеха, из кривых зеркал, на которые пенять нелепо – отражают, что есть, разве что чуть выпуклее, чем в реальности. Фокин кривизну усиливает, делая жену городничего Анну Андреевну (Марина Рослова) и дочь Марью Антоновну (Елена Зимина) практически ровесницами. В финале первого гоголевского действия, когда соскучившиеся в четырёх стенах дамы прильнут к нарисованному окошку – «что за приезжий, каков он?» – театральное море вздуется бурливо: паузу для смены декораций заполнит пенсионный кордебалет. Для исполнения подвижного менуэта Фокин привлёк «Ленинградских сеньоров», ансамбль пожилых людей, «общество ветеранов, больных хореографией», как сказала одна из участниц коллектива в репортаже «Санкт-Петербургских ведомостей». Тема ветеранов раскрыта более чем.
Дальше снова всё – до поры – близко к тексту: перемещаемся в затрапезную гостиницу, где, в отсутствие шалопая-хозяина, давит харю на барской постели Осип (Игорь Волков).
Рассуждение его про кеятры, балующие зрителя говорящими собачками, звучат свежо без всякой дополнительной актуализации;
опять же, смешно – и кряхтит, и говорит, и откатывает на положенное место кровать, когда в комнату возвращается Хлестаков. Из странностей – только маячащий в далёком дверном проёме Добчинский, почти брейгелевский призрак, вдруг затесавшийся в гоголевскую социальную фантасмагорию. А Хлестаков – что, нормальный парень, миляга Майор Гром, то есть, Тихон Жизневский, но вообще нелегко узнать победительного альфа-самца Грома в простодушном Иванушке-Александровиче-дурачке. Музыкальные выверты продолжатся интермедией трёх девиц, исполняющих «Соловья» Алябьева с присвистом из позолоченной птички-игрушки; думал, экая остроумная режиссёрская выдумка – а день спустя столкнулся с ней в реальности: такие свистульки, только без позолоты, предлагают туристам девушки у Главного штаба; соловушки на сцене и настоящей улице нежданно-негаданно слились воедино.
Как слились театральная и внесценические реальности в начале второго действия «Ревизора с продолжением». Тут жанр спектакля – глумливая метамодернистская комедия – заявляет о себе во всей имперской красе: у рампы выстраиваются и исполнители, и техперсонал; и все поют «Боже, царя храни!», бросая лояльные взгляды на царскую ложу. Которая, если и пустует буквально, то никогда не пустует метафорически. Про империю Гоголь всё сказал; давайте наслаждаться её живыми картинами – в эстетике, имперцами более всего любимой. Новый «Ревизор» – напыщенный, как бакенбарды Антона Антоновича (не могу не вспомнить постмодернистскую кинокомедию Юрия Мамина «Бакенбарды» – и потешного Пушкина, которым в спектакле Фокина вдруг обернётся игрушечный гусар Дарьи Клименко). Важный, как медвежья шкура, под которой съёживается нетрезвый Хлестаков (и ушлый Осип не оставит такое сокровище врагу, прихватит с собой при скоропостижной отлучке). А, по сути,
такой же нахальный, как хлестаковский палец, торчащий из дырявого носка; только Иван Александрович пальца стесняется, а спектакль – нет, ничего и никого не стесняется;
и никаких фиг в кармане – всё в лицо, без утайки. Царствуй на славу намъ, фьюти-фьюти-фью.
Напоследок – о продолжении; бесцеремонной и потешной рефлексии и театрального дела, и исторического момента. О продолжении – спойлер: я не знал, что за послесловие к Гоголю подготовил Фокин, был впечатлён и воодушевлён.
Если хотите чистоты восприятия, дальше не читайте,
поставьте точку вот хотя бы таким замечательным кадром.
Пресловутая немая сцена – жирная точка в финале большинства «Ревизоров». В этом за немой сценой Гоголь из учебника заканчивается, начинается Гоголь российских 2020-х годов: – разбор полётов, открытое обсуждение спектакля Общественным советом по культуре. Составленным из типажей – как на подбор, под стать «Ревизору». В квартет обсуждальщиков входят степенная, в летах, себе цену знает, театральная педагогиня (Мария Кузнецова), специалист по Островскому, заслуженный работник культуры, восторженная идиотка (Янина Лакоба), скользкий чиновник из Минкульта (Александр Лушин) и мутный чиновник из спецслужб, таких «Константин Палычей» сейчас кураторами называют (Ефим Роднев). Ну после их спичей строчить рецензию как-то неловко:
Фокин, пародируя документальный театр – и собственный спектакль «Мейерхольд. Чужой театр» – поглумился над любыми мнениями, включая те, что не совсем лишены смысла.
Вспомнил – недружелюбными устами «экспертов» – свои прежние, мейерхольдовские работы в Александринском – «Ревизора» 2002 года и «Маскарад. Воспоминания будущего». Прошёлся по тенденции ставить «патриотическое» на заказ, жизни при цензуре и феномену Константина Богомолова. Богомолов, кстати, оказался моим соседом по залу; к совету сидевшего через проход Михаила Швыдкого – тоже выйти на аплодисменты – не прислушался; зря поскромничал, получилось бы весело. Мне повезло – театр точно происходил и в зале; ну да и без такого занятного стечения обстоятельств четвёртая стена накренилась основательно. Ничего себе музей!
© Фотографии Владимира Постнова предоставлены пресс-службой театра
